2025 ГодНовости

Патриотический дневник: «ПОЭТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ ВОЙНЫ»

Произносишь эти слова, и на ум сразу приходит Теркин – герой поэмы Твардовского. Настоящий очерковый образ времен Великой Отечественной. Потому, наверное, так запомнился и так любим несколькими поколениями. Легкий, как и стиль, которым написана поэма, убедительный, живой – из самОй жизни. Чем интересна СОВРЕМЕННАЯ военная поэзия? Да, той же очерковой фундаментальностью, живой образностью, которая прочерчивает ...

Произносишь эти слова, и на ум сразу приходит Теркин – герой поэмы Твардовского. Настоящий очерковый образ времен Великой Отечественной. Потому, наверное, так запомнился и так любим несколькими поколениями. Легкий, как и стиль, которым написана поэма, убедительный, живой – из самОй жизни.

Чем интересна СОВРЕМЕННАЯ военная поэзия? Да, той же очерковой фундаментальностью, живой образностью, которая прочерчивает стих, формируя его стержень. Взять, например, стихи Адольфа Дихтяря, его «Чеченский дневник о войне, которой не было» – о контртеррористической операции России в Чечне, отчасти всколыхнувшей эхо Афгана, ушедшего уже в историю.

Вот Баллада о старлее Шеремете. Человеке необычайной ответственности, верности долгу и профессионале.

«Проверено: мин и растяжек нет.
Гоните машины, шофёры!».
А кто подписался?
Старлей Шеремет.
Старлей. И его минеры».

Но:

«Минёр ошибается только раз.
Лишь раз… И не будет форы.
Лишь раз не смогли обезвредить фугас
Старлей и его минёры».

… И ни единого упрека! За спинами минеров тысячи и тысячи спасенных жизней! Ни единого укора за эту роковую ошибку. Только светлая, высокая память:

«К окну подошел, проснувшись чуть свет.
И увидел, раздвинув шторы:
Шел Млечным путем старлей Шеремет.
Старлей и его минеры».

Ну, а в этом стихотворении образ обретает машина. Для попавших в жестокое окружение троих солдат она предстает в облике сказочного Спасителя от неминуемой смерти.

«В общем, бой был прямо адов
У дороги на Шали.
Били мы ползучих гадов,
А они ползли, ползли… 

Знаю: нам была бы крышка,
И какой-нибудь мальчишка
Мне бы в грудь вогнал кинжал,
Если б мимолетный «Мишка»
Нас огнем не поддержал. 

«Мишка», друг, по гроб мне милый!
Ты же спас нас, чёрт возьми!
Кривопузый, косорылый,
Вертолет братишка «МИ».

В шелесте страниц сборника Дихтяря комок к горлу подступает не раз. И учишься памяти у тех, кто закладывает ее, эту память, в наши души прямо там, на поле битвы:

«Штурм был короток. Был жесток он.
Лез в глаза ядовитый дым.
Били нас из вокзальных окон
И из всех привокзальных дыр. 

А когда трехцветное знамя
Замахало нам с вышины,
Гимн спецназовский пели с нами
Наши мертвые братаны!»

Чечня и военная операция на ее территории – уже тоже история. Но родилась новая история и новая поэзия – об СВО. Да, есть разница между той землей, «где Русью не пахнет ни земля, ни вода, ни весна», и в «Чечне ты, как негр на Чукотке», с землей вот этой — «родиной, которая возвращается». Но поэзия остается очерковой. Таковы, видимо, сами поэты – романтики вопреки всему. Как вам образ любимого города у автора – Алексея Иовчева, поэта и композитора группы «Зверобой»?

«Мой Мариуполь, ты как чайка с подбитым крылом,
Мой Мариуполь, мой родной, израненный дом.
Мой Мариуполь, сквозь асфальт зеленой травой,
Мой Мариуполь, возвратишься снова живой!».

Эта песня сейчас – гимн освобожденной Малороссии.

Разумеется, всех публикаций не постичь. Только на портале стихи.ру их тысячи. Радио России тоже очень часто предоставляет эфир и начинающим поэтам, пишущим о войне, и уже маститым авторам.

Недавно посмотрела фильм «Культурный фронт». То, что делают журналисты и поэты Анна Долгарева, Семен Пегов, певица Юлия Чичерина, музыканты группы «Зверобой», переворачивает сознание, просветляет мозги и заставляет многое переосмыслить. И у них – по сути участников нынешней Специальной военной операции на Украине – тоже не просто стихи, а те самые поэтические очерки. Каждому слову веришь – ведь авторы там, среди воюющих за Россию и за русских. Чичерина вообще с 14 года там, с «майдана», с первых бомбардировок территорий Донбасса. Уверена: после ее концертов у бойцов быстрее заживают раны. И действительно, есть, есть у поэзии и музыки осязаемая сила!

Анна Долгарева тоже здесь, с начала операции 22 года. Говорит о себе:

«Я не женщина, я фотоаппарат,
Я – диктофон, я – камера, я – память!
Я не умею ничего исправить,
Но я фиксирую: вот так они стоят,
Еще живые, а потом – не очень… 

Мы – смерть! Мы – град. Мы рождены для боя.
Мы станем черноземом, перегноем
И птицами в весенней тишине…»

А этот ее образ просто рвет душу:

«Вот сегодня на день вырвался с войны с друзьями,
Вот сегодня нам будет тепло и сыто, и пьяно.
И подсаживается к нам пацан, молодой, четвертый,
Неуставные сапоги у него и форма потертая.
Птицы поют на улице, ездят автомобили.
Говорит: «Возьмите к себе. Меня тоже вчера убили…»

У Степана Пегова в арсенале журналистской биографии, пожалуй, все локальные военные точки, каких хватило на его неполные сорок лет. И Украина – тоже, с самого «майдана». И именно на Донбассе окрепли его поэтический голос, его правда. Он, как сказал о нем Прилепин, «носитель поэтического мировоззрения».

«Скребут умы купцы и горлопаны,
Хрустят во рту азовские рапаны –
Погружены во фронтовые дрязги:
Затвор над их затылками не лязгал.
Жуют песок бубенчатые тралы,
Торчат домов кошмарные кораллы
На пепелище города Марии,
Где сто постов железом заморили.
В разгар густой, мучительной весны
Азовские развилки и кресты,
Весною обезличенный состав,
Закатами надломленный сустав…
И сколько тут за мужество ни ратуй,
Мы – декабристы, каторжане и пираты,
Идем на штурм, бессмысленно горя,
Без неба в голове и без царя,
Смертями пустырей не омрачимы,
Голодно-первобытные мужчины.
В безвременной и сладостной тоске
Лежим на мариупольском песке,
И души обезврежены войной,
И кровь, как христианское вино,
По жилам жизнь размеренно гоня
Подальше от купцов и цыганья,
Выстраивает роту в три ряда.
Моя Новороссийская орда!

Отдельных слов заслуживает творчество лесновских поэтов: Лады Анкушиной, Александра Митрохина, Сергея Волкоморова. Читаешь, слушаешь их стихи и соглашаешься: да, музы не молчат, когда стреляют пушки, они всегда рядом с теми, кто идет в бой.

С самого первого появления в СМИ информации о героической бабушке, отказавшейся принять хлеб у нацистов, топчущих красное знамя (их они приняли за русских), у Саши родилось стихотворение об этом подвиге:

«И теперь с глазами, влажными по краю,
Кулаки сжимая, всей страной большой
Смотрим, как старушка в схватке побеждает:
Без ружья, без выстрела, чистою душой».

У Сергея Родина – «… не карточный домик,
                                    Ощетинилась сталью берез.
                                    Из тупика бронепоезд
                                    На вражину ведет паровоз!
                                    А у нас — что с бойцами?
                                    Прочны ли наши тылы?
                                   — Воспитанные отцами,
                                    Ржавые чистим стволы!»

Ладе «…больно выбрасывать корки
          От пирога – они сгорели.
          Ловлю себя на мысли горькой:
         «А все ли хлеб сегодня ели?»

Или вот такие строки:

«Уже от жизни больше не хочу,
В кроватках только б мирно дети спали.
Я зажигаю первую свечу,
Чтоб больше сапоги не грохотали.
Еще одну свечу зажгу, любя,
В знак памяти о жизни на планете,
За матерей, что вынесли, скорбя,
Всю боль, ведь гибнут в войнах дети.
Последняя свеча моя горит…
Пусть в этот день украсят грудь медали!
Чтоб жили вы, как сердце вам велит,
Но только б никогда не воевали! 

А у Александра в этом его стихотворении звучит мужское, твердое слово:

«Да, покурить в сторонке не получится,
Когда зараза прёт на рубежи.
Определяйся, чтоб потом не мучиться:
Ты за кого? За Смерть или за ЖИЗНЬ?!»

Недавно в свет вышел новый сборник военной поэзии: «ПоэZзия русского лета». Почему лета? Да потому, что непременно должно оно прийти после Крымской и Донбасской весны!

Сборник именно сборный. Объединенный лишь одним: отношением к тому, что сегодня происходит в мире. Самые разные ракурсы, с которых поэтам видятся война, смерть, мужество наших парней и подлость трусов, эвакуация пострадавших от бомбежек, надежда в глазах детей.

И опять перед нами образы. Иногда даже образы-параллели.

История. Семейная легенда, как назвал ее автор, осенив повествование таким четверостишием:

«Мы забываем в суматохе
О том, что рождены людьми,
А в обезумевшей эпохе
Найдется место для любви». 

Шла к концу Вторая мировая. Дед автора «…не ведаю, в какой газете, каких поверженных племен, вдруг репродукцию заметил, и был изрядно впечатлён». Это была Мона Лиза Рафаэля. Он попросил друзей набить ему татуировку во всю спину с образом красавицы, вернулся в свою деревню и однажды, на жарком сенокосе, сняв рубаху, буквально поразил своих односельчан:

«Они узнали иноземку –
девчонку с нашей стороны».
«С тех пор, что только ни бывало,
Но в службе ратной и в труде
У деда на спине сияла
Одна улыбка: «Анна Д».
Не надо патоки сердечной
Под выцветающей луной.
Женись на той, что будет вечно,
Как чувство Бога за спиной!». 

Стихи в сборнике очень разные. Они не просто влекут, они впечатываются в сознание, и хочется вернуться, еще раз вчитаться:

«Ты учишь меня летать – научи меня падать,
Соломку мне не стели – пусть «упал-отлежался».
Когда за спиной враги, за углом засада,
Учи меня забывать, что такое жалость.

Ты учишь меня летать – я учусь влюбляться,
Я так не умел, пока всё внутри не выжгло…
Вот делаешь шаг, и можно взлететь над плацем,
Войной и бедой, полем боя – всё выше и выше».

 

Наталья КОЛПАКОВА, пиар отдел библиотеки.